Для самых маленьких

Раннее развитие

Мы играем

Развитие речи

ОБЖ и валеология

Физкультура

Поговорим о самых типичных ошибках, которые мешают нам понять детей и научиться с ними ладить.

Ошибка ПЕРВАЯ: непосильные требования и необоснованные запреты.

Сиди ровно! Засыпай быстро! Ешь красиво! Брось каку!

Не бегай! Не шуми! Не бери! Не трогай!

Постоянно повторяя такие фразы, мы превращаем их в заклинания, которые начинают действовать «с точностью до наоборот». Дети начинают вести себя ещё хуже, вредничать ещё пуще, поступать «назло». Ещё бы, ведь мы сами их «заколдовали»! А знаете, каким образом? Да очень просто!

Чаще всего в нашей речи звучат отрицания – слова и фразы с «не-»: «нет», «нельзя», «не надо»… Тем самым мы уже изначально, на уровне глубинных поведенческих структур, формируем у детей (а заодно и у самих себя) соответствующую картину мира – словно смотрим на него сквозь непроявленную фотоплёнку. Как же тут не сопротивляться, не протестовать, не пытаться делать всё наоборот?


i 015

Подобное отношение заставляет и ребёнка, и взрослого находиться в постоянной «боеготовности» к нападению или обороне, в состоянии психологического дискомфорта и взаимного недовольства. Совсем иначе был устроен античный мир, из которого до нас дошли справедливые и очень точные слова Аристотеля: «Тетиву лука нельзя держать постоянно натянутой – она испортится».

Существует также современная гипотеза: до определённого возраста дети не реагируют на отрицания[30]. То есть формально они, конечно, понимают слова с «не-», но в потоке речи эта частица просто теряется, как бы отрываясь от последующего слова. В результате многое из того, что мы склонны списывать на «вредность», происходит просто неосознанно, автоматически. Просим «не бегай» – бегает; говорим «не бери» – берёт; требуем «не лезь» – упорно лезет! То й же природы знаменитое детское «льзя» вместо взрослого «можно». Так уж устроены формирующиеся детские мышление и речь.

Кроме того, своей негативной установкой мы уже изначально демонстрируем предвзятость и недоверчивость: непременно разобьёт! точно упадёт! обязательно забудет! А недоверие всегда рождает желание противоречить, спорить, доказывать обратное. И, как следствие, всё те же агрессию, упрямство, озорство…

Аллан Фромм в «Азбуке для родителей» пишет: «Нельзя требовать от детей, чтобы они без ущерба для своей психики вели себя как взрослые». Что педагог, что философ в один голос это подтвердят и ещё добавят: ребёнок по своей природе не способен всё время быть послушным, спокойным, кротким. Если бы было иначе, то к взрослому возрасту мы бы все становились если не ангелами во плоти, то идеальными людьми и законопослушными гражданами.

Учёным вторят и писатели. Прислушаемся, например, ко Льву Давыдычеву: «Взрослые – это, в общем, неплохие люди. Но у них есть один недостаток: они часто забывают, что в своё время сами были маленькими. Они забыли, например, что внутри каждого мальчишки вставлен моторчик. И этот моторчик вырабатывает так много энергии, что если мальчишка посидит спокойно больше чем семнадцать минут, то может взорваться. Поэтому и приходится бегать сломя голову, драться, кусаться, обзываться – только бы не взорваться!»

Не случайно самыми популярными и любимыми у детей становятся далеко не самые примерные персонажи: Карлсон, Буратино, Пеппи Длинный чулок, Том Сойер и, конечно же, старуха Шапокляк!

Стереотипы нашего общения с детьми отражены и в языке. Так, в самом слове детство обозначено лишь возрастное состояние, тогда как, например, в английском childhood (child – ребёнок + had – титул, состояние) – подчёркивается особый возрастной статус, специфическое положение ребёнка. «Английский язык, таким образом, на уровне этимологии фиксирует в понятии детство титульность – почётное родовое или жалованное звание»[31].

Мы уже как бы изначально – на уровне национального мышления, языкового сознания – стремимся «перекроить» детей под себя, придать им «подобающие приличию» черты и свойства. Это на протяжении целого ряда поколений просматривается в традиционной русской семье. Это фиксируется в эталонных текстах и сводах поведенческих правил вроде «Домостроя» (XVI в.), «Юности честного зерцала» (нач. XVIII в.), «Бесценного подарка для благовоспитываемых детей» (кон. XVIII в.). И это правильно, нормально, хорошо – но лишь до определённого предела, пока рвение не переходит в самодурство, не становится репрессивной стратегией общения.

Кроме того, взрослый язык часто лжив и хитёр – и «надо», «дóлжно», «правильно» на самом деле частенько обозначают совсем иное: «удобно», «выгодно», «легко». Мы постоянно стремимся «приспособить» ребёнка к своим нуждам, потребностям, интересам.

Самые типичные случаи – сильная занятость или большая спешка: мы торопимся на работу, на деловую встречу, опаздываем в гости, на поезд – и искусственно ускоряем процесс, насильно одевая или наспех кормя ребёнка. Это вызывает у него естественный протест, закономерное возмущение: он срывает с себя штанишки, отшвыривает ложку и убегает в другую комнату или (более активный и менее обидчивый) демонстративно принимается делать всё то же самое, но сам, без участия взрослого. А мы в нетерпении ждём и ещё сильнее нервничаем и раздражаемся…

Подчас наши желания попросту несоразмерны детским возможностям. Мы спешим приклеить малышу ярлычок «капризуля», но не торопимся поставить себя на его место. Это обстоятельство хорошо обыграно в сказочной повести Ефима Чеповецкого «Непоседа, Мякиш и Нетак».

«Оказывается, Петя был тяжело болен. Он упорно отказывался от сорок пятой ложки супа, от четвёртой котлеты, от третьей куриной ножки. А от манной каши, которую ему трижды в день подавала сама мама, он даже отбивался ногами. ‹…› Петин папа был известным в городе изобретателем. Поэтому дома по распоряжению мамы он совершенно бесплатно конструировал прекрасные автоматы, которые кормили Петю. Самокормящие автоматы!»

Наконец, что уж греха таить, нередко наши требования и запреты возникают не по необходимости, а скорее «для порядка» или просто «на всякий случай». По этому поводу есть известный анекдот.

Вовочкина мама, обращаясь к дочке: «Зин, сбегай погляди, что там Вовочка делает? Да скажи ему, чтобы перестал немедленно, а то я ему…»

Подчас мы замусориваем детские головки ненужными посланиями посильнее, чем спам – наши почтовые ящики! В замечательной книге «Как любить ребёнка» Януш Корчак справедливо писал о том, что «родная речь – это не подобранные и приспособленные для ребёнка запреты и нравоучения, а воздух, которым дышит его душа наравне с душой всего народа».

На самом-то деле существует не так уж много ситуаций, связанных с причинением серьёзного вреда или грубым нарушением общепринятых норм и требующих жёсткого контроля. Нужно немного больше доверять растущему человеку, давать ему некоторую свободу поведения. Ну, или хотя бы иллюзию свободы…

Кроме того, тот же самый язык (значения слов, толкования понятий) указывает нам эффективные педагогические стратегии и приёмы воспитательного воздействия. Возьмём, к примеру, всем известное слово потеха – забава, развлечение, веселье, игра. По сути, это и есть основная деятельность ребёнка, его главное занятие. Но ведь и дерзкое озорство, хулиганство, обидные шутки, злые розыгрыши – тоже потеха, только со знаком «минус». Отсюда же слово потешаться в значении «высмеивать, издеваться, глумиться».

Однако есть и другие слова, с тем же корнем, но противоположным знаком. Например, утешение – это и успокоение (отрада), и удовольствие (радость), и примирение (гармонизация отношений), и обустройство мира (увлекательное занятие). Старинные словари фиксируют также замечательное слово тешить в смысле «ласкать, пестовать детишек». Отсюда и ныне полузабытые потешки – фольклорные развлекалочки для малышей, мудрый способ и целый арсенал «окультуривания» шалостей.

Какой дидактический вывод из этого следует? В борьбе за послушание лучше всего срабатывают не механические запреты («уйди!», «не трогай!») и абстрактные требования («будь хорошим!»; «веди себя прилично!»), а грамотная организация обстановки и создание благоприятной атмосферы («займись тем-то…»; «попробуй то-то…»). Основные силы и воспитательные ресурсы надо направлять на вовлечение ребёнка в позитивную и продуктивную деятельность, приобщение к чему-то интересному, полезному, значимому. Иначе говоря, нужно превратить «потеху» в «утешение».

О том, как именно это делать, рассказывается в главах 6, 8, 10.

Ошибка ВТОРАЯ: попустительство, соглашательство, заискивание, потакание.

Ну чем ты недоволен, ненаглядный мой крошка? Ладно, пусть себе стучит по батарее – маленький ведь ещё! Хорошо-хорошо, куплю тебе эту куклу, только не плачь…




Подобные реакции есть не что иное, как плохо скрываемая слабость, несостоятельные отговорки и ложные объяснения происходящего: «он всё равно ничего не поймёт»; «так будет лучше всем»; «иначе выйдет себе дороже» и т. п. Идя на попятную, мы заодно преувеличиваем масштаб самóй проблемы либо придаём ей статус «стихийного бедствия», «вселенской трагедии» или «страшной болезни». По этому поводу хорошо высказался французский мыслитель Жан-Жак Руссо: «Первые слёзы детей – их просьбы, если не сберечься, они вскоре станут приказаниями».

Образчик такой модели поведения обнаруживаем в повести Владимира Воробьёва «Капризка – вождь ничевоков».

«Бедная женщина очень боялась обидеть своего сыночка. Она ни в чём ему не отказывала. Не бранила его. И не наказывала. Не сердилась на него. И других просила не сердить. Если можно.

Бедная, бедная, бедная! Она и не заметила, как её Петенька стал ничевоком. И не знала, как сделать его хорошим. Но она так надеялась! И это было ужаснее всего. Потому что никто не знал, как ей помочь. Ведь все советы были такими, что Петенька мог обидеться».

Несмотря на всю ироничность этого примера, он вполне достоверно отражает реальность: мы действительно зачастую склонны понапрасну винить себя, преувеличивать детские обиды, превратно понимать «ранимость психики» взрослеющего человека. При этом в лучшем случае получаем просто маленького вредину, а в худшем – маленького неврастеника или морального урода («ничевока», живо выведенного в повести В. Ворьбьёва). Такому Петеньке потом ничего не стоит превратиться в садиста-стрелка дедушку Петю из детской «страшилки» (см. главу 2).

Помнится, в одной из сказок Андерсена мать тоже говаривала о своей вредной дочке: «Ребёнком ты часто топтала мой передник, боюсь, что выросши ты растопчешь мне сердце! Так оно и вышло»…

Потакание и попустительство нередко происходят от ложно понимаемой «свободы» общения, искажённого представления о «демократичном» воспитании. Понять взрослых можно: многие сами росли в атмосфере подавления личности, воспитывались авторитарными родителями; были недолюблены, недоласканы, недопоняты. Понять – да, но не принять.

Грамотное и полноценное взаимодействие с ребёнком невозможно в системе подменённых понятий. Это всё равно что приобрести заведомую подделку и любоваться ею как подлинником. Свобода отнюдь не равнозначна вседозволенности и распущенности. И заканчивается она, как известно там, где начинается свобода других людей. По этому поводу вспоминается бородатый анекдот.

В автобусе сидит молодая мамаша с уже довольно взрослым сынулей на коленях. Мальчишка ноет, вертится, машет ногами, задевая и пачкая стоящих рядом пассажиров. На их возмущение и призывы утихомирить ребёнка тётка запальчиво отвечает: «Я придерживаюсь японской системы воспитания, там детям ничего запрещают!» Выходящий на остановке молодой человек вытаскивает изо рта жвачку и… прилепляет на лоб мамаше со словами: «Меня тоже воспитывали по японской системе!» Немая сцена…

Помимо общечеловеческих, универсальных представлений о допустимом и недопустимом в поведении детей, необходимо также учитывать национальные традиции воспитания. Так, для России свойственна «вертикальная» модель: возрастная иерархия, подчинение младших старшим, кротость и строгость, главенство решений взрослых членов семьи, особенно отца. Это отражено и в русских пословицах: «Как старшие положат, на том и пригороды станут»; «Чин чина почитай, и меньшой на край!»; «Покорному дитяти всё кстати».

Игнорировать или отвергать национальное и слепо, бездумно заимствовать инородное – большая ошибка. Не только потому, что гены, ментальность, культурные стереотипы – важные и отнюдь не абстрактные понятия. Но уже хотя бы потому, что ребёнок растёт не в изоляции, а в тесном окружении других людей. И даже если он не посещает детский сад, то всё равно оказывается в каких-то общественных местах, публичных пространствах – будь то дворовая песочница, поликлиника, магазин или тот же автобус.

Между тем ещё в Правилах грамматики XVIII века обнаруживаем весьма выразительный и одновременно назидательный текст под названием «Своенравный мальчик». Приведём его полностью и кратко прокомментируем.

«Егор взял себе в голову предписывать законы новой своей учительнице: что она ни говорила, Егор не слушался. Напоследок объявила она ему, что имеет обычай сечь тех детей, которые её не слушаются; и потом пошла за розгою.

Егор увидел, что дело идёт не на шутку, закричал: „Не подходите ко мне, мне сделается родимец; я умру“. В самом деле он затрясся всем телом. Однако учительница на то не посмотрела, но призвала служанку и велела ей привести столяра, чтоб он поскорее сделал гроб. Мальчик в превеликом ужасе, отирая свои слёзы, спрашивал: на что ей гроб?

„Я хочу тебя, моего сударика, в нём заколотить, – отвечала она, – и тотчас после этого зарыть в землю. Ты мне обещал умереть; я тому очень рада: ибо негодные ребята и без того недостойны жить на свете“.

„Ох, я лучше стану делать всё, нежели чтоб меня зарыли в землю“, – отвечал Егор, который, услыша такое грозное объявление, вдруг освободился от родимца и с той поры никогда сего припадка не имел».

Ой, ну это чересчур страшная история! – воскликнете вы и решительно возразите: мол, мы же в XXI веке живём, и вообще разве можно воспитывать детей подобными ужасами и жестокостями? Так сказал бы психолог. Но филолог бы, не отрицая сказанного, добавил: тексты имеют свойство оказывать парадоксальное и притом катарсическое (очищающее душу) воздействие на читателя, слушателя. Пусть даже сам сюжет «неправильный» с психолого-педагогических позиций.

Да, сказочка действительно жуткая, но многих ли современных детишек проймёшь гробиками и злыми училками? К тому же в этой старинной истории очень точно описан стереотип поведения упрямца и чётко показана эффективная реакция взрослого.

Так, мальчик не слушался, «что бы ни говорила» учительница, – то есть его действия были сугубо субъективными, без учёта реальных обстоятельств. Другой важный момент: при многократном повторении одних и тех же слов и действий упрямец перестал принимать их всерьёз («увидел, что дело идёт не на шутку» – получается, до этого понимал «в шутку», легковесно). И ещё одна деталь: типичные реакции маленького вредины – угрожать («Не подходите ко мне!») и давить на страх («затрясся всем телом»).

Теперь о поведении учительницы. Во-первых, она «на то не посмотрела» – то есть сразу игнорировала притворство Егора; во-вторых, устроила собственный «спектакль», обыграв в нём угрозу самого же ученика. Очень показательны осознание ситуации незадачливым школяром (со смертью игры плохи) и быстрая смена настроения («вдруг освободился от родимца»). Очевидна и стойкость произведённого эффекта («с той поры никогда сего припадка не имел»).

Таким образом, этот рассказ, несмотря на весь гротеск и преувеличенную «кровожадность», имеет вполне очевидный дидактический потенциал и транслирует правильную мысль: реагировать на детскую вредность следует твёрдо, последовательно и избегая крайностей. Не стоит ни «закручивать гайки» и держать ребёнка «в ежовых рукавицах», ни позволять «вить из себя верёвки» и закрывать глаза на недопустимое поведение. И попустительство, и излишняя строгость равно вредны.

Ошибка ТРЕТЬЯ: «двойные стандарты» – противоречивые или взаимоисключающие установки, требования, запреты.

i 017

Папа разрешает – мама запрещает. Бабушка хвалит – дед ругает. Сегодня нельзя – завтра можно. «Левая рука не ведает, что творит правая». Требую от ребёнка одно, а сам поступаю по-другому.

Воистину у семи нянек дитя без глазу! Непоследовательность и противоречивость распоряжений, инструкций, правил дезориентируют ребёнка и попросту сбивают с толку. Он перестаёт понимать, чего от него хотят, как именно он должен вести себя в тот или иной момент.

Вот, пожалуй, самые типичные воспитательные про счёты:

 взаимное перекладывание ответственности («Это ты виноват с твоей строгостью! Нет, это ты его разбаловала!»);

 дискредитация одним родителем другого («Посмотри на свою глупую мать!..»; «Папа у нас дурачок – не обращай внимания!»);

 подчинение ребёнка своим эмоциям («Нельзя делать детей игрушкою своего настроения: то нежно лобызать, то бешено топать на них ногами», – А. П. Чехов).

В напряжённые моменты, в стрессовых ситуациях мы обычно действуем более слаженно, но обрушиваемся на детей всей «мощью» воспитательного воздействия. При этом наши слова и действия бывают абсолютно нелогичны, а дидактические приёмы – сомнительны. Мы умоляем, угрожаем, используем неуместные сравнения. В результате ребёнок оказывается в полной растерянности и начинает вести себя ещё хуже либо вовсе впадает в ступор.

Такая ошибка наглядно иллюстрируется в рассказе Бориса Минаева «Зубная боль». У мальчика лет семи-восьми заболел зуб, и мама поспешила с ним к стоматологу. В зубоврачебном кресле парнишка, как водится, заробел и отказался слушаться доктора…

«… – Я не могу тратить столько времени на вашего мальчика! – звонко произнесла врачиха, приняв величественную позу. – Или он сейчас же откроет рот, или я отправляю вас на наркоз!

Мама подошла ко мне.

– Послушай, – тихо прошептала она, – чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я сошла в могилу?

Я медленно, не открывая рта, покачал головой.

– А если бы ты был партизаном? – спросила мама. – Что же, ты бы сразу во всём признался, не выдержав пыток?

Но я снова отрицательно покачал головой, начисто отвергая такие нелепые предположения.

– Хорошо, – угрожающе сказала она. – Сейчас мы уйдём отсюда. И пойдём в милицию оформлять документы. Такой сын мне не нужен.

Я заплакал. Страх перед оформлением неведомых документов оказался сильнее страха перед врачихой и бормашиной. Сложившись вместе, оба этих страха вызвали тёплую волну слёз, она шла из горла, с равномерными истошными всхлипами…»

Помним и о том, что дети остро ощущают фальшь, неподлинность и несправедливость. Для ребёнка Слово = Дело. Несоответствие речи и действия, расхождение высказывания и поступка неизменно рождает у него протест, обиду, возмущение. Одна из лучших иллюстраций этой проблемы – повесть немецкой писательницы Ирмгард Койн «Девочка, с которой детям не разрешали водиться». Вот несколько детских наблюдений и свидетельств.

«…Фрейлейн Кноль хотела простить меня только потому, что в шеренге не хватало одного ребёнка. Ей вовсе не хотелось быть по-настоящему доброй…»

«…Я подняла руку и спросила: „А отчего, собственно, она умерла?“ Я часто слышала, в таких случаях спрашивают именно так. Честное слово, я не хотела сказать ничего дурного. Но фрейлейн Кноль сейчас же заявила, что я чёрствый ребёнок, раз я не плачу, и что мне лучше было бы подумать о том, что я больше никогда в жизни не увижу фрейлейн Шервельбейн… Но ведь я её вообще никогда не видела. ‹…›Я стала топать ногами и кричать: „Мне вовсе не стыдно, вовсе не грустно, вовсе не стыдно!“…»

«…Взрослым подали какое-то блюдо. Я даже не поверила своим глазам – это были улитки. ‹…› Мама всегда говорила, что к таким нежным и пугливым зверькам нужно относиться очень бережно… А здесь в ресторане улиток выковыривали из домиков! „А если бы с вами так сделали!“ – крикнула я господину Миттерданку и чуть не заплакала…»

Важное уточнение: в начале повествования героине около десяти лет, то есть она уже в возрасте вполне осмысленных поступков. Младшие дети, ещё не способные к сознательному поведению, реагируют на неискренность и лицемерие неподчинением, капризами, разоблачающими выходками (подробнее см. в главе 3). Всё это примитивные по форме, но глубокие по смыслу детские высказывания о взрослых ошибках, заявления о краже смыслов, манифесты против лжи.

Одновременно дети уважают правила, потому что правила, во-первых, стоят на страже правды и, во-вторых, придают Слову статус Дела. А, как мы уже знаем, детский мир – это пространство подлинности и искренности, и мир этот предельно опредмечен, материален. Какие практические выводы отсюда следуют?

Прежде всего, необходим строго оговорённый и притом ограниченный набор принципов поведения, выполнения которых будем добиваться твёрдо, неукоснительно и независимо от обстоятельств. Таких случаев не так уж и много. Например: во время прогулки не выбегать на проезжую часть; не подбирать с земли неизвестные, подозрительные предметы; не трогать розетки и включённые электроприборы; не брать без спросу не принадлежащие тебе вещи; не принимать угощения от чужих людей; первым не задираться к другим детям.

Эти максимы нужно начинать внушать детям как можно раньше и постепенно – настойчиво, но терпеливо – добиваться их усвоения, вплоть до «автоматизации». Ребятишек постарше (примерно лет с четырёх) – приучать к тому, чтобы без особой надобности не будили и не отвлекали от работы взрослых, не перебивали разговаривающих между собой старших и т. п.

Кроме того, для типовых ситуаций (вроде описанной в рассказе Бориса Минаева) следует продумать общую линию поведения, в зависимости от ваших воспитательных позиций, семейных традиций и индивидуальных особенностей детей. На одного лучше действуют мягкие уговоры, другой охотнее среагирует на какой-то игровой элемент, с третьим легче сладить путём отвлечения внимания.

Главное, сохранять логику и последовательность действий, не поддаваться негативным эмоциям и не «вестись» на всякие ребячьи хитрости (вроде «а что мне за это будет?») и ложные обещания («это самый-самый последний разик!»).

Ошибка ЧЕТВЁРТАЯ: недооценка детских возможностей и способностей.

Они ведь ещё такие маленькие (глупые, несамостоятельные, беспомощные)… Он ничего не понимает (не соображает, не может)…

Подчас наши представления о детях просто не поспевают за их ростом и развитием. Мы думаем, что они ещё несмышлёныши, тогда как они уже на что-то способны, что-то умеют, что-то понимают. Отсюда – два типичных речевых просчёта: общение с ребёнком как с «дурачком» (слащавость, сюсюканье) и обсуждение в его присутствии неподобающих тем (в надежде, что он «всё равно ничего не поймёт»).


i 018

Не будем подробно комментировать эти ошибки, поскольку они уже достаточно описаны в психолого-педагогической литературе. Обратим внимание на другое: во многих случаях детские агрессия, упрямство, озорство не только (а порой даже не столько) проявления «вредности», непослушания, сколько демонстрация постепенно обретаемого опыта. Демонстрация – в прямом смысле этого слова: как публичное шествие с транспарантами. На транспарантах написано: «Я расту!», «Мне можно!», «Пустите меня!»… Ребёнку очень важно именно ПОКАЗАТЬ, чтó он уже знает и чтó умеет. Многие поступки просто заменяют слова, которыми дети владеют ещё не так уверенно.

Психологи и педагоги, философы и писатели в один голос утверждают: дети живут в ином, более ускоренном времени и изменённом пространстве, нежели взрослые. Вот как описывает это Андрей Белый в романе «Котик Летаев»: «Помню: я выращивал комнаты; я налево, направо откладывал их от себя; в них откладывал я себя: средь времен; времена – повторения обойных узоров…»

Для ребёнка год жизни – примерно то же, что для взрослого 5–7 лет. То есть за 365 дней растущий человек становится старше на целую детскую жизнь! Жизнь малыша наполнена архиважными событиями и наинужнейшими делами (почитайте замечательный рассказ Аркадия Аверченко «День делового человека»). И порой «вредничанье» – это смещённая, скрываемая либо просто неосознанная реакция досады и обиды на старших из-за того, что они не доверяют, не признают.

Конечно, нередко кроха склонен завышать свои возможности. Отсюда – летящие со стола чашки, шишки на лбу из-за развязанных шнурков, рассыпанный корм для рыбок, погибшие цветы, потерянные варежки, поломанные игрушки. Но иногда есть смысл чем-то и пожертвовать, чтобы продемонстрировать взрослеющему сыну или дочери не только свою заботу, но и подлинное понимание, уважение, доверие. И это, поверьте, гораздо дороже разбитой посуды!

Вас всё равно не убеждают и не вдохновляют такие объяснения? Тогда утешьтесь афоризмом Тэффи: «Ничто так не старит родителей, как слишком умные дети». (В этом месте должен быть нарисован смайлик.)

Ошибка ПЯТАЯ: раздражение, нетерпение, отчаяние.

Опять он сопротивляется! Сто раз уже говорили! Ну сколько можно?! Я ему – слово, он мне – десять. Достал! Уже сил никаких нет…


i 019

В результате нас периодически (а то и постоянно) точит тщательно скрываемое, но такое острое желание ответно уязвить, распирает жажда высмеять «вконец доставшего» маленького разбойника, противного капризулю, несносного сорванца. Порой так и хочется передразнить нытика, зло пошутить над вымогателем машинок, похохотать над нелепой боязнью помидорной кожицы. Не правда ли?

Однако имитирование нежелательных действий или воспроизведение их в гротескном, утрированном, абсурдном виде (типа «ой, каки-и-е мы проти-и-ивные-е-е!!!») совсем неподходящий воспитательный приём. Ошибочно воображать, будто подобным образом можно заставить ребёнка посмотреть на себя со стороны, устыдиться, раскаяться и пр. Ничего подобного! Эдак мы не только не побеждаем «вредность», а лишь сильнее её стимулируем. Насмешка вызывает обиду и ещё бóльшие враждебность, непокорство, озорство…

Ещё более неправильно – изначально подозревать злонамеренность в поведении, поступках детей. Типичнейшие наши обвинения: «Ты это нарочно!»; «Ты надо мной издеваешься!» Это самый лёгкий способ выставить малыша хулиганом и мотивировать репрессивные меры воздействия.

«– Саша, ты скоро? – спрашивает бабушка.

– Иду! – бодро кричу я, снимая на ходу рейтузы из стопроцентной шерсти, но путаюсь в них и падаю.

– Что, ноги не держат?!

Я пытаюсь встать, но рейтузы цепляются за что-то, и я падаю вновь.

– Ты так и будешь надо мной издеваться, проклятая сволочь?!

– Я не издеваюсь…»

(Павел Санаев «Похороните меня за плинтусом»)

Ребёнок – своеобразный биоиндикатор нашей личностной зрелости. Его непослушание – проверка адекватности наших реакций и чувств: устоим? справимся? выдюжим? Причём проверка длительная, фактически пожизненная. Родительство – это постоянный мониторинг нашей компетентности, ежедневный контроль «соответствия занимаемой должности», а не испытательный срок при трудоустройстве (месяц – и ты уже в штате).

На уровне архаических представлений, народных верований существует целый пласт ярких образов и устойчивых сюжетов, утверждающих это как некую догму, предустановленный закон, нарушение которого чревато необратимыми последствиями. Например, считается очень страшным проклятие ребёнка матерью, и есть страшное уже по своему звучанию слово проклёныш – проклятый при рождении. Такие дети исчезают, пропадают, а потом могут мстить, превращаясь в невидимок или монстров.

Проклятые матерью в утробе или в младенчестве до крещения, по поверию, обращаются в кикимор или игош – существ без рук и ног, которые являются ночью и могут утаскивать здоровых и желанных детей. Согласно другому поверью, проклятого матерью земля не принимает, он трясётся в могиле, как осиновый лист, не находя успокоения даже после смерти.

Если даже просто сильно обругать малыша – он может стать добычей лешего либо подполяника. Иногда вместо обруганного ребёнка нечистая сила подбрасывает родителям осиновое полено или бесовских обменышей (обменёнышей), которые становятся обузой и наказанием для всей семьи. А настоящие сыновья и дочери поселяются у нечисти, скитаются с нею по свету, либо мечутся одинокие и неприкаянные «между миров», то являясь случайным людям или колдунам, то пребывая в полной безвестности…

Причём случиться такое может очень быстро и неожиданно. Так, в народной сказке «Чёртово дитя» лишь одна фраза матери: «Чтоб тебя черти взяли!» – отбирает у неё ребёнка.

Таким образом, народная традиция ставила мощные охранительные заслоны, не пуская злое слово в отношения родителей и детей. И поскольку передавалась она из поколения в поколение, была в ней какая-то глубинная и исконная правда, определяющая бытовой кодекс семейного общения. А раз так, то есть смысл и нам повнимательнее прислушаться к этому голосу, звучащему из глубины веков.

Задумаемся здесь также и над понятием наказания. «Сейчас накажу!»; «Будешь наказан!»; «Придётся тебя наказать!» – иной ребёнок слышит эти слова по сто раз на дню, но каков их подлинный смысл? Вновь обратимся к этимологии и семантике.

«Наказывать» происходит от старославянского «казати» (говорить). Выходит, наказание связано прежде всего с речью и только потом уже с каким-то действием. Стояние в углу, шлепок по попе, отнятая конфета и пр. – это высказывания, сообщающие о нарушении порядка, о нашем недовольстве, о прекращении нежелательного поведения. Но не только. Суть наказания раскрывается во взаимосвязи с однокоренными словами «показ», «приказ», «доказательство»…

Наказание – это не просто кара за непослушание, но и демонстрация отношения к проступку (показ), и своеобразный аргумент его неправильности (доказательство), и пресечение (приказ), и назидание (наказ). Выбирать наказание нужно очень тщательно, продумывая как сам способ, так и форму предъявления. Обыкновенно мы ограничиваемся простой командой: «В угол на полчаса!», «Сегодня без прогулки!», «В цирк не пойдёшь» и т. п. В лучшем случае мы добиваемся механического подчинения, но не осознания проступка.

В каждом случае следует разъяснять ребёнку, почему он наказан именно так, а не иначе. Например, многие дети совершенно искренне не понимают, почему за разбитую чашку они непременно должны стоять в углу: в чём смысл? где связь? какова цель? Вот если маленького озорника засадить за склеивание черепков (чтоб лично убедился, как хрупок фаянс и как нелегко создать вещи), а разиню постарше заставить копить на новую посудину (чтоб понял, что чашки с неба не падают) – тогда, возможно, суть наказания была бы яснее, а само наказание – эффективнее.

Ошибка ШЕСТАЯ: перенос отдельных ситуаций на поведение в целом, неоправданное обобщение случайностей и частных случаев.

Вечно она не слушается! Ну где ещё найдёшь такого строптивца? У всех дети как дети, только наш…

Одновременно всё хорошее, положительное, заслуживающее одобрения преподносится как случайное, сомнительное, единичное. Это лишь провоцирует враждебность и упрямство, лишая ребёнка «права правоты».

«Когда он приносил домой четвёрку, отец пожимал плечами и говорил:

– Это тебе повезло.

А когда в дневнике появлялось замечание, отец усмехался:

– Очень приятно! Чего ещё от тебя ожидать!

– Так я не виноват… – пробовал было возразить Малявкин-сын.

– Ты всегда не виноват! – обрубал Малявкин-отец.

Он не желал выслушивать никаких объяснений…»

(Юрий Яковлев «Собирающий облака»)



Неправильно и даже нелепо списывать все капризы на «врождённую вредность» и «скверный характер». Почему? Прежде всего, обратим внимание: с разными людьми ребёнок ведёт себя по-разному. А иногда настолько по-разному, что его просто не узнать. «Надо же – выпил кефир! – округляет глаза бабушка, пришедшая за внуком в детский сад. – А чтоб дома, да ни в жизнь…» Или наоборот: «Толкнул девочку на площадке?! Он ведь у нас такой тихий, кто бы мог подумать», – изумляются родители, слушая отчёт няни.

Выходит, поведение детей отличается не только стереотипностью, но и избирательностью. Поэтому обобщать все их поступки и проступки – всё равно что определять среднюю температуру по больнице.

Кроме того, как верно говорят те же врачи, «надо лечить больного, а не анализы». То есть при лечении должны учитываться все симптомы и диагностические данные, а не отдельные показатели. Переводя на язык педагогики: нельзя судить обо всём поведении и тем более о личности ребёнка по каким-то ситуативным, эпизодическим и разрозненным проявлениям.

Оценивать нужно не по механической сумме признаков, а в системе логико-смысловых и причинно-следственных взаимосвязей. Возьмём, к примеру, один день из жизни «записного упрямца».

Утром долго не желал вставать с кровати, брыкался и цеплялся за одеяло. За завтраком категорически отказался от яйца, зато настойчиво требовал крекеры, которые как назло закончились. Затем в магазине нагло вымогал «Киндер-сюрприз», топая ногами на весь зал и заставляя краснеть бабушку. В тихий час упорно притворялся спящим, но как только оставался один, тут же принимался ковырять обои. За ужином капризничал вообще по какой-то неведомой причине. А перед сном закатил родителям скандал по поводу уборки игрушек…

Итак, по совокупности «злодеяний» перед нами действительно случай закоренелого упрямства. Но давайте посмотрим более внимательно и системно. Допустим, утром малыш просто не выспался, а ночью видел плохой сон – поэтому здесь скорее не упрямство как устойчивая черта характера, а усталость и страх как физическое и эмоциональное состояния. В завтрак яйцо получилось с тёмным ободком вокруг желтка (подробнее о пищевых страхах см. в главе 7), в другом случае оно было бы скорее всего съедено. А о том, что крекеры только накануне кончились, мальчик вообще не знал, потому не мог и требовать «назло». В магазине – да, было форменное упрямство, тут дитя сыграло роль вредины на сто баллов. Но вот запретное ковыряние обоев, предположим, совсем другое: одержимость любопытством (что скрывается в случайно обнаруженной цементной полости, а вдруг клад?), которое лишь внешне похоже на упрямство. Ну, и вечерний скандал – упрямство только по форме, но не по сути: на самом деле это была «акция протеста» после того, как за ужином большие не слушали маленького, а увлечённо болтали о своём.

Конечно, всё могло быть совсем-совсем иначе. В данном случае важен сам подход к описанию и оценке детского поведения.

Ошибка СЕДЬМАЯ: пустая риторика, отвлечённое морализаторство.

Да как ты можешь такое говорить взрослым?! И не стыдно тебе, а?! Опять ты не слушаешься… Что ж ты у меня такой невоспитанный? Неужели не понимаешь, как это плохо? Так поступают только невоспитанные ребята! Да сколько же можно?! Долго ещё ты будешь всех изводить? Нужно быть уже умнее в твоём возрасте! Я в детстве так себя не вела…


i 020

«Общие слова» для большинства детей – напрасное сотрясение воздуха, пустой звук, способный вызвать разве что страх и неприязнь, если он громкий и грозный. Абстрактное «чтение моралей» вызывает реакцию по принципу «а Васька слушает да ест». Пошумят и перестанут! – думает про себя юный разбойник, упрямец или озорник, и спустя какое-то время вновь принимается за своё. И ведь мудро думает, ведь на самом деле именно так и происходит.

Беспомощность нравоучений замечательно обыграна в том же «Карлсоне»: помните, Малыш явился с шишкой на лбу, и мама принялась прекраснодушно разглагольствовать о том, что любой спор можно разрешить словами? У Малыша это вызвало враждебное недоверие, и он пояснил суть конфликта: Кристер сказал, что может его отлупить. Как можно это опровергнуть, если не кулаками? «Мама не нашлась что ответить, и ей пришлось оборвать свою умиротворяющую проповедь»…

Часто ребёнок вообще не относит нотации на свой счёт, воспринимая их чем-то вроде объявления на столбе или брошенной в море бутылки с посланием. Почему? Потому что подобным образом ругают, упрекают, осуждают любого нарушителя порядка, всякого вредину, каждого неслуха. Одни и те же слова, одинаковые фразы произносят мама Владика и бабушка Ильдара, воспитательница Наталья Семёновна и соседка Софья Алексеевна…

В результате складывается образ взрослого в виде обезличенного механического набора словесных штампов и клише.

«Может, папы и не такие уж надоеды, но они всегда говорят, что пора ложиться спать».

(Барбру Линдгрен «Маттиас и его друзья»)

«Лассе бегал по дому и говорил писклявым голосом:

– Душечка, как вы печёте такие вкусные пирожки? Пожалуйста, дайте мне ваш рецепт!

Он думает, что важные дамы только так и разговаривают».

(Астрид Линдгрен «Мы все из Бюллербю»)

«… – Вот я маме скажу, она тебе задаст.

Что “задаст” – это верно. Это без ошибки. Она только и делает, что задаёт. И всегда что-нибудь найдёт. Ей и жаловаться не надо. То зачем растрёпанная, то зачем локти на столе, то грязные ногти, то носом дёргаешь, то горбишься, то не так вилку, то чавкнула. Весь день, весь день!..»

(Надежда Тэффи «Подземные корни»)

«Мама променяла меня на карлика-кровопийцу и повесила на бабушкину шею тяжкой крестягой. Так я с четырёх лет и вишу».

(Павел Санаев «Похороните меня за плинтусом»)

Вот самые типичные «речевые преступления», за которые мы расплачиваемся детской «вредностью»:

 разъяснять очевидное (например, почему нельзя обзывать или бить другого человека) – лучше корректно напомнить (На эти слова Маша может обидеться; Мы же знаем с тобой, что это плохо);

 внушать нечто абстрактное (например, что «нельзя вести себя плохо», «нужно быть умницей» и т. п.);

 убеждать в недоступном («больше никогда не надо ссориться», «всегда нужно первым подходить мириться», «никогда не надо упрямиться»);

 говорить излишне эмоционально, пафосно (Михаил, я до глубины души возмущена твоим ужасным поведением!);

 говорить походя, впроброс, «на бегу».

Наконец, большинство упрёков и нотаций представляются детям даже не то что обидными или неправильными, но вообще ненужными, избыточными. Вот показательный эпизод из повести Веры Пановой «Серёжа».

«Сколько ненужных слов у взрослых! Вот, например: пил Серёжа чай и пролил; тётя Паша говорит:

– Экий неаккуратный! Не настачишься на тебя скатертей! Не маленький уж, кажется!

Тут все слова ненужные, по Серёжиному мнению. Во-первых, он их слышал уже сто раз. А во-вторых, и без них понимает, что виноват: как пролил, так сразу понял и огорчился. Ему стыдно и хочется одного – чтобы она поскорей убрала скатерть, пока другие не видели. Но она говорит ещё и ещё…»

Ребёнок ждёт от взрослого меньше слов и больше дел: нужны не констатации проступков, а конкретные и точные инструкции по устранению последствий. Пролил чай на стол? Вот салфетка – возьми и вытри. Разорвал книжку? Неси скотч – будем вместе подклеивать. Взял без спросу пульт от телевизора? Положи на место – и сам следи, чтобы он не пропадал…

И конечно, следим за собственными действиями и поступками: насколько мы аккуратны, пунктуальны, исполнительны, вежливы. Этот пункт можно завершить замечательным высказыванием К.-Г. Юнга: «Детей воспитывает то, чем взрослый является, а не то, что он болтает».

Ошибка ВОСЬМАЯ: сравнивать ребёнка с другими детьми, постоянно ставить их в пример, брать за образец.

Все дети как дети, только ты у меня… Вот Вася уже бегло читает, а наш Серёжа ленится даже буквы учить! Оля вела себя лучше, чем Настя. Посмотри на других ребят: они слушаются мам, а с тобой одни только беды! Дочурка соседей молодец, а наш – оторви да брось…

Во-первых, подобные суждения и оценки вызывают у детей обиду и ревность. А это, как мы знаем, чувства очень сильные и деструктивные. И как бы ни хвалили ребёнка в другие моменты, после таких высказываний у него всё равно возникают неуверенность в себе и ощущение неполноценности, «второсортности».

Во-вторых, сравнение человека с другими ошибочно само по себе. Все люди разные, непохожие: различаются характер и темперамент, возможности и способности, таланты и интересы, общие условия взросления и конкретные жизненные обстоятельства. Сопоставлять можно отрезки на плоскости, но не траектории судьбы. Ребёнок «измеряется» лишь самим собой: индивидуальными изменениями, личными достижениями, собственным совершенствованием. Ценно лишь самовозрастание, а не повторение чьих-то успехов и покорение чужих высот.

Между тем не секрет, что родители не прочь похвастаться друг перед другом, посоревноваться в описании детских талантов и достижений, а в случае «проигрыша» – надавить на своих отпрысков: «Равняйся на Мишу! Бери пример с Кати!» Ещё хуже заявления типа «Отнесу твои игрушки Костику», «Надо отдать тебя тёте Люсе»; «По тебе детдом плачет!» Никакого воспитательного воздействия такие слова ровным счётом не оказывают – а вызывают лишь безотчётный страх, бурное возмущение или затаённую обиду.

Ошибочность этой воспитательной стратегии очень хорошо показана в автобиографическом рассказе Михаила Зощенко «Ёлка», герои которого – семилетняя сестра и пятилетний братец – втихаря распотрошили новогоднее дерево с подарками, за что им здорово попало от матери. Посмотрим, что именно говорила мама и как развивались события…

«Мама говорит:

– Лёлю я поставлю в угол носом, а тебе я хотела подарить заводной паровозик. Но теперь этот заводной паровозик я подарю тому мальчику, которому я хотела дать откусанное яблоко.

И она взяла паровозик и подарила его одному четырёхлетнему мальчику. И тот моментально стал с ним играть.

И я рассердился на этого мальчика и ударил его по руке игрушкой. И он так отчаянно заревел, что его собственная мама взяла его на ручки и сказала:

– С этих пор я не буду приходить к вам в гости с моим мальчиком.

И я сказал:

– Можете уходить, и тогда паровозик мне останется.

И та мама удивилась моим словам и сказала:

– Наверное, ваш мальчик будет разбойник.

И тогда моя мама взяла меня на ручки и сказала той маме:

– Не смейте так говорить про моего мальчика. Лучше уходите со своим золотушным ребёнком и никогда к нам больше не приходите.

И та мама сказала:

– Я так и сделаю. С вами водиться, что в крапиву садиться.

И тогда ещё одна, третья, мама сказала:

– И я тоже уйду. Моя девочка не заслужила того, чтобы ей дарили куклу с обломанной рукой.

И моя сестрёнка Лёля закричала:

– Можете тоже уходить со своим золотушным ребёнком. И тогда кукла со сломанной ручкой мне останется.

И тогда я, сидя на маминых руках, закричал:

– Вообще можете все уходить, и тогда все игрушки нам останутся…»

Как видим, «танцуют все»: отличились и сами детишки, и их родительница, и мама маленького гостя… А вот как повела себя в аналогичной ситуации тётя объевшего ёлочные пряники четырёхлетнего Павлика из романа Валентина Катаева «Белеет парус одинокий».

«– Я, тётечка, их только чуть-чуть хотел попробовать, – сказал Павлик, невинно глядя на разгневанную тётю широко открытыми, янтарными от ёлки глазами. И прибавил со вздохом: – Я думал, они вкусные, а они, оказывается, только для гостей.

– Замолчишь ли ты, сорванец? – закричала тётя, всплеснув руками, и бросилась к буфету, где, к счастью, оставалось ещё много лакомств.

Все обиженные тотчас были удовлетворены, и скандал замяли».

Ситуации идентичные – стратегии разные: в первом случае сперва провокация ревности, затем потакание вредности; во втором – пресечение «ненужных слов» и оперативное устранение конфликта.

Итак, очень многое (если даже не всё) в воспитании маленьких агрессоров, упрямцев и озорников зависит от наших с вами исходных ожиданий, воспитательных установок, ответных реакций и оценок происходящего.

В заключение главы о воспитательных ошибках и педагогических просчётах возникает вполне закономерный вопрос: а как же НУЖНО вести себя с детьми? Об этом лучше всего нам поведают сами дети. Например, в романе Нелл Харпер Ли «Убить пересмешника»: «Мисс Моди человек надёжный, это мы с Джимом знаем наверняка. Она никогда на нас не ябедничает, не лицемерит с нами, не сует нос в наши дела. Она нам друг».

В столь простом, но очень точном признании заключены три основных принципа грамотного общения с ребёнком:

 бережное отношение к детским тайнам, умение хранить секреты;

 максимальная искренность, минимум лжи и притворства;

 внимание без навязчивости, отсутствие гиперконтроля.

Более подробно по каждой позиции поговорим в следующих главах.



Поиск

Скоро в школу

Педагогический калейдоскоп

Фефекты фикции

Воспитательный момент

Школа родителей